Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

зрение

(no subject)



Groupes personnalisés d'amis: The Катя




Die Luft ist kühl und es dunkelt,
Und ruhig fließt der Rhein;
Der Gipfel des Berges funkelt,
Im Abendsonnenschein.

Heinrich Heine, 1822 (1799-1856)


1.
У Филиппова в кармане всегда было три зажигалки. Одна — чтобы зажигать слабые сердца и потерянные души. Вторая, чтобы освещать путь сквозь тёмные коридоры жизни. И третья, третья зажигалка Филиппова. Она досталась ему от Ритиного дедушки. Но в избытке приспособлений такого типа, Филиппов так и не нашел ей применения.

2.
Было около семи. Петров сидел у толчка и подвывал в печальном дуэте со звуком труб. Звук заставил его задуматься о гигиене: лето подходило к концу, а целый район так и оставался без воды включая роскошную квартиру редактора, у которого он жил. Нагревателя у Риты не было, да даже если бы и был: из-за отключенного электричества, кухня служила разве что убежищем от пошлой сырости спальни, в которой к вечеру, заглушенные звуком Throbbing Gristle "триповали" жильцы и гости коммуны – известные всем "красноглазики с пятого".

3.
На той же плите рядом с Филипповым, около ковша, на стенках которого уже пару выходных оставалось прижаренное какао, стоял чайник. О жидкости в нём мало что было известно, но Филиппов воспользовался словом "кипяток" предлагая его Рите. Не получив реакции, не смотря на оптимизм, он осмотрел шкафы, заглянул в ящики стола. Сполоснув трёхлитровую банку с пятнами от гнилой овощной икры он наполнил четверть её кипятком из чайника и понёс Петрову.

4.
— Ну вы и отдыхаете, – ответил протягивающий руки Петров.
— Что, уже пожалел?

Реакция Петрова на влетающую из темноты банку говорила о том, что он ждал Филиппова давно и лишь делал вид, что абсолютно невменяем.

— Буду справедлив, Филя. Не думаю, что буду вспоминать этот туалет на пенсии.

Филиппов вынул из кармана яблоко и положил его на край бачка. Но так, чтобы попытка достать его потребовала бы усилия.

— Тебе нужнее, – добавил он озабоченно улыбнувшись.

В туалете вновь установилась тишина. Снова отчётливо зашуршал звук пролетающей по трубам воды. Боевые товарищи прислушались.

...

Выходя, Филиппов услышал притуплённое отходящим кайфом "спасибо" Петрова. К коридоре он взял с дивана свою помятую куртку и вышел, будто в последний раз осматривая обшитую бордовым кожзаменителем дверь, за которой его ни раз встречал кто-то, не оказавшийся Ритой. Шагая по ровным улицам микрорайона, бесцельно разглядывая зародыши новостроек он понял, что выронил зажигалку КОЛЯ ТЫ ГДЕ отдавая яблоко Петрову в туалете.

5.
"Лучше бы из унитаза пил", подумал Петров, который смакуя воду из банки, вспомнил как целую неделю в России продержался на бутылочной минералке. Мысль быстро растворилась в образе засорённого окурками унитаза. Образ впечатывался медленно, но в конце оказался так глубоко, что своим влиянием на кору восприятия, удивил даже Петрова.

Он чувствовал себя неуютно. О себе давала знать физическая усталость, переносить которую он не умел и никогда не учился. Перед отъездом в Грецию, он успешно преследовал карьеру в журналистике, подрабатывая фрилансером на известное в узких кругах издание. Живя на деньги матери, заботил его лишь постоянный насморк – "московская болезнь", и он чувствовал как полученная в тёплом климате свобода от этого недуга его медленно покидала.

Гитары, вечернее вино, теплый махровый халат и томик Итса на пляже. Этого ряда ассоциаций с тем "как стоило бы" никогда не было. Но сейчас он уже не был столь близок, а оставался за монолитной стеной этого утра. От нагнетающей его суровой правды о несовместимости со стилем жизни богемы, о которой он рассказывал читателям, не спасало ни что. Время шло медленно. В дверь квартиры постучал оперативный отряд госнаркоконтроля.

6.
Именно в этот момент, параллельно автоматам, рассекающим панический карнавал людского мяса, по-прежнему лежащий на полу у унитаза Петров заметил потерянную Филипповым зажигалку. Он был удивительно спокоен, и как знаток курительной атрибутики, обратил внимание не на криик, а на то, что от царапин поверхность зажигалки блестела ещё ярче. Он подобрал её, желая по-лучше разглядеть неряшливую гравировку "КОЛЯ".

— Что бы это значило?

7.
Доказательство того, что его утренняя мигрень ещё не достигла предела, он получил прикладом. Падая, Петров подумал о том, что вымышленная боль любого героя русских романов никогда не достигнет силы реальной. И если бы Петров, падая, не разбил головой ту трёхлитровую банку с "кипятком", он наверняка сделал бы вывод, что предел реальной боли действительно нельзя вообразить. Он находится где-то на пороге со смертью от болевого шока. Осколок банки находится в его брови, выпуская струйку крови.

Получив несколько ударов между ног он жалостливо завыл. А когда пришло время подписывать протокол, он уже сидел у стены в коридоре, оправившись и покурив. Закрывая рану намотанной на кулак тряпкой, он не чувствовал, что в кулаке до сих пор была зажата та самая зажигалка КОЛЯ ТЕБЕ БОЛЬНО?

8.
Возвращаясь к подъезду, Филиппов обошел бревно. Во дворе толпился народ и укрываясь от взглядов ментов за спинами мясного коктейля, он стал невольным свидетелем того, как в скорую затаскивали избитую Риту.

Рита была той девушкой, которой можно было сочувствовать, но нельзя было помочь. Она впивалась в тебя как клещ, но тем не менее предоставляла квартиру для сборищ, временно отправляя деда деспота-инвалида на дачу.

Филиппов конечно же понимал, что сам втянул Риту в это паршивое гниение. Но извинял себя тем, что она не просто поддавалась, а иногда и втягивала его, ещё глубже, в нутро этой удолбанной бляди. Они прошли прямую кишку, коснулись взглядом щитовидки, но сердце, которое должно было оказаться по-матерински тёплым уже давно потухло и остыло.

Филиппов закурил.

Теперь они, вызывая у трупа рвотный рефлекс ползут по пищеводу, в черепно-мозговой актовый зал. К сожалению и там их ждало разочарование. Немного заплутав, они попали в лабиринт тех коридоров, которые дарили этой твари дыхание.

Причина осталась неизвестной. Секрет движения навсегда потерян.

Посылать Петрова за дозой для Риты, единственной _критической_ дозой, было плохой идеей. Ведь Петров гнался не за мечтой Филиппова, а за материалом для своих печатных мокрых снов, которыми он заражал и читателя, как сладкой чумой непрожитой жизни.

Мокрые сны шли в печать и гарантировали тиражи двум независимым газетам, поддерживая культ готовых к действию молчаливых наблюдателей — наследие Петровского флирта с нацизмом. Флирта, чем-то напоминающего его опыты в однополой любви, которых не было. Но в голове читателя, они, с помощью косвенных и ультралогичных стяжений с травмами детства, становились не менее реальными, чем сам Петров.

Сам он признавался, что талант в создании таких интересных и ещё чаще "удобных" иллюзий он черпал из нужды прятать некоторые факты о самом себе, заменяя их фикцией.

Дурная идея привлечь Петрова к романтически разбавленной попытке спасти Риту, разила отчаянием.

Свою рубрику он воздвигал на почве переписки с Филипповым. Последний же, желая лишь хоть как-то собраться с мыслями о Рите, не прибегая к помощи её знакомых или потенциальных диллеров писал Петрову в электронку, а потом и по привычке - ему же в Грецию. Филиппов ценил его помощь, но понимал, что их волнуют разные аспекты сложившейся драмы. И что Петров лишь подбирает огрызки его запретных фруктов, деревом порождающим которые была Рита.

— Наркотики, – громко произнёс Петров — Я пришел покупать наркотики. Сколько их у вас?

С этого вопроса началась крайне странная встреча, даже по меркам кислотного пушера Вити.

Кульминировала она довольно неловко. Но главный сюрприз, о котором Филиппов так и не узнает, сюрприз, благодаря характеру Петрова, уедет вместе с ним в Грецию, как великая тайна о которой все позабыли.

Во время обыска у Вити, уже вставшие на след Петрова наркоконтролёры найдут четыре тысячи долларов в неосторожном молескине с упоминанием, цитирую "обезглавленного Путина на штыках народной справедливости". А так же телефон редактора Независимой Газеты, в квартире которого Петров жил до этого самого утра.

Эти предметы заинтересуют контролёров больше, чем купленная Витей на грязные наркодоллары коллекция пластинок с современным техно. Петрова возьмут на прицел ястребы нравственности, неподкупные в диапазоне от слёз в камере, до звонка в министерство, где работает знакомый матери.

Петров так и не вспомнит о потерянном паспорте, пока мысль о скорейшем побеге от проживаемого им сухого кошмара не настигнет его в во время наблюдения за Ритой, кричащей в бурном кислотном приходе, вылетающей из подъезда на асфальт, перед лицами соседей знавших деда и её родителей.

У Петрова эта сцена вызовет лишь одно чувство. Одну мысль, что когда его отмажет мама, ему нужно будет вернуться в квартиру за паспортом – и поскорее валить отсюда. С этой страной что-то глубинно не так. Революция ей не нужна и никогда не поможет. В каждом подъезде, в каждом органе восприятия царит полный мавзолей революции прошлой, как якорь атавистичной попытки преодалеть себя в поиске ненужной свободы. А оковы-то внутри! Теории заговора, продажные бюрократы, деньги на лекарства детям и страдания быдла. Вся эта антивещественная каша русской действительности, разорвала пушистого кролика культурной идентификации и так сильно заебала Петрова, что он просто от этого возжелает стать профессором герменевтики или даже классики! Водить экскурсии к раскопкам, показывать туристам Акрополь.

Ему вновь захочется с облегчением оставить эту страну позади. Развязаться с квазиполитикой наркоманских баек неудавшихся революционеров. Может быть передвинуть мебель, сделать из увлечения фотографией профессию, начать писать о вымышленных путешествиях по Европе для National Geographic.

Петров: — Как секс, наркотики и революция стали наркотиками без революции и секса?
Филиппов: — Это их Сансара. Они бегают в колесе ради революции. Многие бы уже остановились и порезали бы вены, но Рита, Толя, Шаман и Рыцарь — все в погоне за призраком прошлого. Они не успели убедиться в том, что то, чего они хотят не реализуемо. Они просто поняли, что когда желаемое будет реализовано — движения не останется! На что годны воспоминания, если они плавают комочками в грязной луже современности. Где та гора, которая взывала своим величием? Когда ты на вершине, перед тобой открывается недоступный горизонт и облачный хаос узоров, которые можно принять за что угодно.

[...]

... Кажется, что революция, обезглавленный Путин — всё это было именно такой картиной в облаках, которую приняли за спасение от мирской тщеты. К несчастью, такие слабые души _настоящее спасение_ не привлекает.

Нужно рвать когти от всех этих неудачников и их личностных неудач. Довольно кататься на скакуне их экзистенциальной боли, разорвавшейся нарывом революционно неосуществимой мечты. Может быть время завести семью и взяться за свой первый роман.

Именно.

Все эти мысли в паническом страхе четырёхсотвольтового отходняка пройдут, но скроют факт того, что паспорт его не потерян у Риты, а до сих пор в РОВД.

Но Петров, как слепой раб революции, движения, momentum'a, вернётся к мощам её разбитой мечты – на пятый этаж, к опечатанной двери. Он убедится в том, что соседи уже его заметили. Почувствует на своей спине прицел одинокого снайпера, который преследует его с прошлой пятницы, когда он фотографировал кремль. Потерянный и без паспорта, денег, лишь с Филипповской зажигалкой в кармане, он пойдёт по вечернему Бушево, вдоль заката прячущегося между высотками.

Что с планами о побеге?

Судя по всему, Петрову придётся побыть здесь ещё немного. Так на него подействует отключение от заботы матери. Реальность событий о которых он мечтал всё таки догнала его и теперь он её раб, и её читатель. У него теперь одна мать – великая просторная жизнь со всеми неблагосклонными последствиями. Он внимательно читает слова её текстов не пропуская ни единой запятой.

Но образ этой страны и свой собственный никак не пересечётся с Филипповым. Убежать от человека, который стал частью тебя невозможно. Можно только частично умереть, вытворив его из своей души.

Встретив Филиппова у входа в парк он услышит:

— Надо Риту вытаскивать...
— Эээ, окей.
— Да, ведь я её уже давно вытаскиваю, но теперь действительно надо.
— Филя, тебя ищут менты... мне холодно, блядь.
— Кому нынче не холодно? Огонь ведь погас.

Сидя в Бушевском заповеднике, в четыре утра, они как дикие звери, ожидая взгляда хищника - не уснут ни на минуту. Замерзая, на отходняке от страшнейшей смеси зловещих химикатов Петров найдет зажигалку Филиппова. Они пойдут к пляжу, где около перевёрнутых шезлонгов, в воде будут валяться красные детские сапожки.

Там, они разгожгут КОЛЯ костёр ТЕБЕ ХОЛОДНО?, но не для того чтобы РЕВОЛЮЦИЯ и наконец согреются. Затем, обследуя пляжную помойку в которую превратился этот берег Москвы-реки, они найдут недоеденную упаковку сухариков "Кальмар", и по дороге обратно будут наблюдать из-за кустов, как в эскорте милиционеров с овчарками, по асфальтированной дорожке парка, на встречу новому московскому дню, идут люди обличенные в белые балахоны и колпаки.



Моя сладкая.