Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

зрение

наболело :о(

Левые радикальные элитисты слушают харшнойз.

Потому что отрицают нынешнюю и вообще всякую власть в музыке: гармонию, мелодию, ритм, в общем всё, что составляет хоть какой-то элемент музыки. Радикальные, потому что куда уж радикальней харшнойза, ведь в харшнойз специально не пустят ни воттакусенькую гармоничечку, нет, ни объявят ей бой. А элитисты, потому что они делают вид, что шарят, чтобы остальные думали, что они шарят. Дома же, под подушкой, они слушают думэйксэйсинк, а на ночь включают ластфм и арона дилловэй и идут спать, чтобы все думали что они сидят и всю ночь слушают харшнойз. А Merzbow сидит, тихо помеивается и пишет каждый день по десять альбомов. Я думаю у них запас уже года до 2070. И не исключено, что папки с безусловно достойной музыкой снесут со своих компьютеров через год-два так же резво, как пару лет назад сносили Бола, Криса Кларка и Gescom.

Я считаю что левый радикальный элитизм в виде схемы представляет собой круговую наёбку с неподвижным центром.

Например мне в 2009 году понравились альбомы бена фроста и монолэйк! Фроста слышали живьем на той же "электромеханике" не знаю с новой программой или нет, в целом не впечатлил, как по мне местами откровенно переигрывал с шумовыми импровизациями, может на записи это нечто совершенно другое, нужно послушать. Мэссив - ну ровно все там, и мартина сладкоголосая моя любимая, и сэндовал, и албарн, но пока второй раз желания слушать почему-то не было, а вот на концерт бы сходил с удовольствием. Ройксопп иногда - да, Моби, Дженкинс как-то прошли мимо, надо послушать, Сурапов - да, но не всчет потому что больше лирика.

Зачем себе ван гог отрезал ухо? для того чтобы делать шедевры! Его собственная продукция - это гипертрофированность, абсурд, тотальный произвол и довольно виртуозное прятанье несложной ритмической схемы, на которой вся эта развесистая клюква произрастает. Наверное, это не максимум возможного в смысле басовитых бульков, звяков и причудливо-шизофренических кренделей, но и в таком виде больной старческим малоумием IDM начинает производить бодрое впечатление и радовать врача.

Если это и не ошеломляющая музыка, то по крайней мере малоинтригующая. Если бы брейкбит вообще не читался, а баса было бы поменьше, было бы ещё лучше. Безусловно, один из самых любопытных альбомов этого года.

Есть такая фишка как патологическое сравнение. Ты смотришь вокруг и думаешь: а вот у него/неё так, а у меня не так, а я не такой/такая и боишься того, что будешь не соответствовать. На этом можно всерьёз зациклиться, страх становится постоянным спутником, обрастая новыми фобиями. Правила счастья в таком случае не работают. “Относись к другим как хотел бы, чтобы относились к тебе”, “живи в своё удовольствие” и другие советы кажутся пустым звуком. Ты полон(а) страхов, сдобренных вредными привычками и просто не воспринимаешь большую часть времени как происходящее с тобой, действуешь бессознательно, “оживая” только моментами. У такой жизни есть и очарование: эстетику, музыку замешанную на страхе можно оценить. Собственно, что мы и видим в России последние 100 лет.

Если верить религиям: ты получаешь только то, что заслуживаешь и другого с тобой быть не может.

И пара слов о классической...

Она напомнила мне фрактальную, звучит так же убого и не цепляется кривым мозгом. Классика слишком математична как дважды два, продуманна, доказана; недавно узнал, что Бах свои фуги именно так и хуярил, но гармоничность это хуйня, она абстрактна, она не взаимодействует с конкретным слушателем. Надо быть слишком задвинутым, чтобы слушать такое.

Из тех людей, что "любили" классику я встречал два типа:
I. классика крута потому, что все признают ее крутость!
II. классика мне нравится из-за того-то и того-то

И не встречал ни одного, кто-бы безумно перся от конкретных классических произведений, большинство т.н. "слушателей" нудная серая (если не коричневая) масса, у которых ярко выражены те или иные "интеллигентские" абсолюты (а это мы знаем, не от благого).

Если говорить не о звучании, а о значении, то это, конечно, мистическая музыка.


...or am I?


Идеальность убога, уродство - прекрасно, классику сжечь!

О философии можно сказать тоже самое. Вот сами посудите, Марвин Хайдеггер – последний из могикан классической немецкой философии, сам, в своих более поздних мемуарах утверждал, что ничего не понимает перечитывая себя молодого. Насколько нужно быть эгоистичным зажравшимся жидом, чтобы так превозносить своё словоблудие над миром? Буквально диктовать правила мысли и подхода к тайнам мироздания через абстракцию, которая, в большинстве своём, удовлетворяет лишь любителей экстравагантного слога.

Всё это – изощрённости интеллекта выраженные текстом. Никакого касания со святым.


солипсизм $$ ответственность


Не знаю о чём пост, но вы понели. Просто хочется верить, что музыкальные предпочтения - это не только способ самоидентификации людей.

А Эйнштейн ничего сам не сделал, а только спиздилу Поинкаре и других великих умов прошлой эпохи.

По сути я сейчас обращаюсь к тем из вас, которые знают, что в мире нет ничего случайного.

И в принципе, если вы читали Гегель $ Эшер $ Бах, "Маятник" Фуко и самого Фуко, если смотрели "Матрицу", то понимаете, что наш мир — это только один из возможных миров. Вам не нужно сейчас объяснять, что Б

Да и речь не о том, что массовый человек глуп. Неа, сегодня его умственные способности и возможности шире!!! Чем когда либо!но это не идет на пользу ему: наделе смутное ощущение своих возможностей лишь побуждает его закупориться, не пользоваться ими. Он раз и навсегда освящает мешанину прописных истин, несвязных мыслей и просто словесного мусора, что скопилась в нем по воле случая, и навязывает ее везде и всюду. Действуя толи по простоте душевной, толи хуй его знает. А потому без страха и ненавести...Специфика нашего времени вообще не в том, что посредственность полагает себя незаурядной, а в том, что она провозглашает и утверждает свое право на пошлость. Ну или другими словами, утверждает пошлость как право. Тот кто ведётся по сути, продаёт свой интеллектуальный зад за наценку на мысль. Всё равно что использовать русских как топливо, дурная затея.

Тирания плебейской пошлости в общественной жизни, быть может, самобытнейшая черта современности, наименее сопоставимая с прошлым. Прежде в европейской истории чернь никогда не заблуждалась насчет собственных "идей" касательно чего бы то ни было. Она наследовала верования, пизда, житейский опыт, умственные навыки, пословицы и поговорки, но не присваивала себе умозрительных суждений, например о политике или искусстве, и не определяла, что они такое и чем должны стать.

Вот такой вот аспект выходит. А до тех пор, пока инициатива у них в руках, мы разделены и апатичны. Наш ответ на условия жизни обычно бывает индивидуален: мы переходм на другую работу, снимаем жильдовье подешевле, вступаем в субкультуры, вступаем в банды, совершаем самоубийство, идем в церковь, покупаем лотерейные билеты, окунаемся в мир алкоголя, асбтрактных игр и наркотиков. Их мир выглядит как единственно возможный. Всякая надежда на перемены обречена оставаться мечтой, отделенной от нашей повседневной жизни. Жизнь все также идет своим чередом - разрушается и осыпается под ногами.

Намедни сидели у одного чувака, там была какая-то рыжая баба. И чото она много пиздеть стала. Пришлось сказать ей"слышь рыжая чо ты выебываешься, может тебе заебать?"(((((((((((((

happy_dead ©®™ 2009 - ∞
зрение

(no subject)

Не удивительно что молодежь во все времена была столь поддатлива к манящей ловушке социализма. Отвлекаясь ото сна в котором происходит тихое и нежное единение с желанным, слышишь CCR Fortunate Son и понимаешь, что у жизни, попрежнему, и даже за стеной, есть то удивительное чувство иронии, напоминающее о простых законах жизни.

Социализма не может быть в том, чем нельзя поделиться с другом.




(+1 transformation of personal guilt into a Class Issue acquired)



Илья
22.11.2010
зрение

(no subject)

блог не приносящий дохода
представляет
ролевую игру

—Тень Виверны—
Collapse )
зрение

(no subject)



Groupes personnalisés d'amis: The Катя




Die Luft ist kühl und es dunkelt,
Und ruhig fließt der Rhein;
Der Gipfel des Berges funkelt,
Im Abendsonnenschein.

Heinrich Heine, 1822 (1799-1856)


1.
У Филиппова в кармане всегда было три зажигалки. Одна — чтобы зажигать слабые сердца и потерянные души. Вторая, чтобы освещать путь сквозь тёмные коридоры жизни. И третья, третья зажигалка Филиппова. Она досталась ему от Ритиного дедушки. Но в избытке приспособлений такого типа, Филиппов так и не нашел ей применения.

2.
Было около семи. Петров сидел у толчка и подвывал в печальном дуэте со звуком труб. Звук заставил его задуматься о гигиене: лето подходило к концу, а целый район так и оставался без воды включая роскошную квартиру редактора, у которого он жил. Нагревателя у Риты не было, да даже если бы и был: из-за отключенного электричества, кухня служила разве что убежищем от пошлой сырости спальни, в которой к вечеру, заглушенные звуком Throbbing Gristle "триповали" жильцы и гости коммуны – известные всем "красноглазики с пятого".

3.
На той же плите рядом с Филипповым, около ковша, на стенках которого уже пару выходных оставалось прижаренное какао, стоял чайник. О жидкости в нём мало что было известно, но Филиппов воспользовался словом "кипяток" предлагая его Рите. Не получив реакции, не смотря на оптимизм, он осмотрел шкафы, заглянул в ящики стола. Сполоснув трёхлитровую банку с пятнами от гнилой овощной икры он наполнил четверть её кипятком из чайника и понёс Петрову.

4.
— Ну вы и отдыхаете, – ответил протягивающий руки Петров.
— Что, уже пожалел?

Реакция Петрова на влетающую из темноты банку говорила о том, что он ждал Филиппова давно и лишь делал вид, что абсолютно невменяем.

— Буду справедлив, Филя. Не думаю, что буду вспоминать этот туалет на пенсии.

Филиппов вынул из кармана яблоко и положил его на край бачка. Но так, чтобы попытка достать его потребовала бы усилия.

— Тебе нужнее, – добавил он озабоченно улыбнувшись.

В туалете вновь установилась тишина. Снова отчётливо зашуршал звук пролетающей по трубам воды. Боевые товарищи прислушались.

...

Выходя, Филиппов услышал притуплённое отходящим кайфом "спасибо" Петрова. К коридоре он взял с дивана свою помятую куртку и вышел, будто в последний раз осматривая обшитую бордовым кожзаменителем дверь, за которой его ни раз встречал кто-то, не оказавшийся Ритой. Шагая по ровным улицам микрорайона, бесцельно разглядывая зародыши новостроек он понял, что выронил зажигалку КОЛЯ ТЫ ГДЕ отдавая яблоко Петрову в туалете.

5.
"Лучше бы из унитаза пил", подумал Петров, который смакуя воду из банки, вспомнил как целую неделю в России продержался на бутылочной минералке. Мысль быстро растворилась в образе засорённого окурками унитаза. Образ впечатывался медленно, но в конце оказался так глубоко, что своим влиянием на кору восприятия, удивил даже Петрова.

Он чувствовал себя неуютно. О себе давала знать физическая усталость, переносить которую он не умел и никогда не учился. Перед отъездом в Грецию, он успешно преследовал карьеру в журналистике, подрабатывая фрилансером на известное в узких кругах издание. Живя на деньги матери, заботил его лишь постоянный насморк – "московская болезнь", и он чувствовал как полученная в тёплом климате свобода от этого недуга его медленно покидала.

Гитары, вечернее вино, теплый махровый халат и томик Итса на пляже. Этого ряда ассоциаций с тем "как стоило бы" никогда не было. Но сейчас он уже не был столь близок, а оставался за монолитной стеной этого утра. От нагнетающей его суровой правды о несовместимости со стилем жизни богемы, о которой он рассказывал читателям, не спасало ни что. Время шло медленно. В дверь квартиры постучал оперативный отряд госнаркоконтроля.

6.
Именно в этот момент, параллельно автоматам, рассекающим панический карнавал людского мяса, по-прежнему лежащий на полу у унитаза Петров заметил потерянную Филипповым зажигалку. Он был удивительно спокоен, и как знаток курительной атрибутики, обратил внимание не на криик, а на то, что от царапин поверхность зажигалки блестела ещё ярче. Он подобрал её, желая по-лучше разглядеть неряшливую гравировку "КОЛЯ".

— Что бы это значило?

7.
Доказательство того, что его утренняя мигрень ещё не достигла предела, он получил прикладом. Падая, Петров подумал о том, что вымышленная боль любого героя русских романов никогда не достигнет силы реальной. И если бы Петров, падая, не разбил головой ту трёхлитровую банку с "кипятком", он наверняка сделал бы вывод, что предел реальной боли действительно нельзя вообразить. Он находится где-то на пороге со смертью от болевого шока. Осколок банки находится в его брови, выпуская струйку крови.

Получив несколько ударов между ног он жалостливо завыл. А когда пришло время подписывать протокол, он уже сидел у стены в коридоре, оправившись и покурив. Закрывая рану намотанной на кулак тряпкой, он не чувствовал, что в кулаке до сих пор была зажата та самая зажигалка КОЛЯ ТЕБЕ БОЛЬНО?

8.
Возвращаясь к подъезду, Филиппов обошел бревно. Во дворе толпился народ и укрываясь от взглядов ментов за спинами мясного коктейля, он стал невольным свидетелем того, как в скорую затаскивали избитую Риту.

Рита была той девушкой, которой можно было сочувствовать, но нельзя было помочь. Она впивалась в тебя как клещ, но тем не менее предоставляла квартиру для сборищ, временно отправляя деда деспота-инвалида на дачу.

Филиппов конечно же понимал, что сам втянул Риту в это паршивое гниение. Но извинял себя тем, что она не просто поддавалась, а иногда и втягивала его, ещё глубже, в нутро этой удолбанной бляди. Они прошли прямую кишку, коснулись взглядом щитовидки, но сердце, которое должно было оказаться по-матерински тёплым уже давно потухло и остыло.

Филиппов закурил.

Теперь они, вызывая у трупа рвотный рефлекс ползут по пищеводу, в черепно-мозговой актовый зал. К сожалению и там их ждало разочарование. Немного заплутав, они попали в лабиринт тех коридоров, которые дарили этой твари дыхание.

Причина осталась неизвестной. Секрет движения навсегда потерян.

Посылать Петрова за дозой для Риты, единственной _критической_ дозой, было плохой идеей. Ведь Петров гнался не за мечтой Филиппова, а за материалом для своих печатных мокрых снов, которыми он заражал и читателя, как сладкой чумой непрожитой жизни.

Мокрые сны шли в печать и гарантировали тиражи двум независимым газетам, поддерживая культ готовых к действию молчаливых наблюдателей — наследие Петровского флирта с нацизмом. Флирта, чем-то напоминающего его опыты в однополой любви, которых не было. Но в голове читателя, они, с помощью косвенных и ультралогичных стяжений с травмами детства, становились не менее реальными, чем сам Петров.

Сам он признавался, что талант в создании таких интересных и ещё чаще "удобных" иллюзий он черпал из нужды прятать некоторые факты о самом себе, заменяя их фикцией.

Дурная идея привлечь Петрова к романтически разбавленной попытке спасти Риту, разила отчаянием.

Свою рубрику он воздвигал на почве переписки с Филипповым. Последний же, желая лишь хоть как-то собраться с мыслями о Рите, не прибегая к помощи её знакомых или потенциальных диллеров писал Петрову в электронку, а потом и по привычке - ему же в Грецию. Филиппов ценил его помощь, но понимал, что их волнуют разные аспекты сложившейся драмы. И что Петров лишь подбирает огрызки его запретных фруктов, деревом порождающим которые была Рита.

— Наркотики, – громко произнёс Петров — Я пришел покупать наркотики. Сколько их у вас?

С этого вопроса началась крайне странная встреча, даже по меркам кислотного пушера Вити.

Кульминировала она довольно неловко. Но главный сюрприз, о котором Филиппов так и не узнает, сюрприз, благодаря характеру Петрова, уедет вместе с ним в Грецию, как великая тайна о которой все позабыли.

Во время обыска у Вити, уже вставшие на след Петрова наркоконтролёры найдут четыре тысячи долларов в неосторожном молескине с упоминанием, цитирую "обезглавленного Путина на штыках народной справедливости". А так же телефон редактора Независимой Газеты, в квартире которого Петров жил до этого самого утра.

Эти предметы заинтересуют контролёров больше, чем купленная Витей на грязные наркодоллары коллекция пластинок с современным техно. Петрова возьмут на прицел ястребы нравственности, неподкупные в диапазоне от слёз в камере, до звонка в министерство, где работает знакомый матери.

Петров так и не вспомнит о потерянном паспорте, пока мысль о скорейшем побеге от проживаемого им сухого кошмара не настигнет его в во время наблюдения за Ритой, кричащей в бурном кислотном приходе, вылетающей из подъезда на асфальт, перед лицами соседей знавших деда и её родителей.

У Петрова эта сцена вызовет лишь одно чувство. Одну мысль, что когда его отмажет мама, ему нужно будет вернуться в квартиру за паспортом – и поскорее валить отсюда. С этой страной что-то глубинно не так. Революция ей не нужна и никогда не поможет. В каждом подъезде, в каждом органе восприятия царит полный мавзолей революции прошлой, как якорь атавистичной попытки преодалеть себя в поиске ненужной свободы. А оковы-то внутри! Теории заговора, продажные бюрократы, деньги на лекарства детям и страдания быдла. Вся эта антивещественная каша русской действительности, разорвала пушистого кролика культурной идентификации и так сильно заебала Петрова, что он просто от этого возжелает стать профессором герменевтики или даже классики! Водить экскурсии к раскопкам, показывать туристам Акрополь.

Ему вновь захочется с облегчением оставить эту страну позади. Развязаться с квазиполитикой наркоманских баек неудавшихся революционеров. Может быть передвинуть мебель, сделать из увлечения фотографией профессию, начать писать о вымышленных путешествиях по Европе для National Geographic.

Петров: — Как секс, наркотики и революция стали наркотиками без революции и секса?
Филиппов: — Это их Сансара. Они бегают в колесе ради революции. Многие бы уже остановились и порезали бы вены, но Рита, Толя, Шаман и Рыцарь — все в погоне за призраком прошлого. Они не успели убедиться в том, что то, чего они хотят не реализуемо. Они просто поняли, что когда желаемое будет реализовано — движения не останется! На что годны воспоминания, если они плавают комочками в грязной луже современности. Где та гора, которая взывала своим величием? Когда ты на вершине, перед тобой открывается недоступный горизонт и облачный хаос узоров, которые можно принять за что угодно.

[...]

... Кажется, что революция, обезглавленный Путин — всё это было именно такой картиной в облаках, которую приняли за спасение от мирской тщеты. К несчастью, такие слабые души _настоящее спасение_ не привлекает.

Нужно рвать когти от всех этих неудачников и их личностных неудач. Довольно кататься на скакуне их экзистенциальной боли, разорвавшейся нарывом революционно неосуществимой мечты. Может быть время завести семью и взяться за свой первый роман.

Именно.

Все эти мысли в паническом страхе четырёхсотвольтового отходняка пройдут, но скроют факт того, что паспорт его не потерян у Риты, а до сих пор в РОВД.

Но Петров, как слепой раб революции, движения, momentum'a, вернётся к мощам её разбитой мечты – на пятый этаж, к опечатанной двери. Он убедится в том, что соседи уже его заметили. Почувствует на своей спине прицел одинокого снайпера, который преследует его с прошлой пятницы, когда он фотографировал кремль. Потерянный и без паспорта, денег, лишь с Филипповской зажигалкой в кармане, он пойдёт по вечернему Бушево, вдоль заката прячущегося между высотками.

Что с планами о побеге?

Судя по всему, Петрову придётся побыть здесь ещё немного. Так на него подействует отключение от заботы матери. Реальность событий о которых он мечтал всё таки догнала его и теперь он её раб, и её читатель. У него теперь одна мать – великая просторная жизнь со всеми неблагосклонными последствиями. Он внимательно читает слова её текстов не пропуская ни единой запятой.

Но образ этой страны и свой собственный никак не пересечётся с Филипповым. Убежать от человека, который стал частью тебя невозможно. Можно только частично умереть, вытворив его из своей души.

Встретив Филиппова у входа в парк он услышит:

— Надо Риту вытаскивать...
— Эээ, окей.
— Да, ведь я её уже давно вытаскиваю, но теперь действительно надо.
— Филя, тебя ищут менты... мне холодно, блядь.
— Кому нынче не холодно? Огонь ведь погас.

Сидя в Бушевском заповеднике, в четыре утра, они как дикие звери, ожидая взгляда хищника - не уснут ни на минуту. Замерзая, на отходняке от страшнейшей смеси зловещих химикатов Петров найдет зажигалку Филиппова. Они пойдут к пляжу, где около перевёрнутых шезлонгов, в воде будут валяться красные детские сапожки.

Там, они разгожгут КОЛЯ костёр ТЕБЕ ХОЛОДНО?, но не для того чтобы РЕВОЛЮЦИЯ и наконец согреются. Затем, обследуя пляжную помойку в которую превратился этот берег Москвы-реки, они найдут недоеденную упаковку сухариков "Кальмар", и по дороге обратно будут наблюдать из-за кустов, как в эскорте милиционеров с овчарками, по асфальтированной дорожке парка, на встречу новому московскому дню, идут люди обличенные в белые балахоны и колпаки.



Моя сладкая.



пишет литературу, умный

(no subject)

Love creates this magic world,
Music sets it spinning.


Какая музыка вам нравится больше всего?
И какая любовь?

Мой друг Вадим говорит, что любовь - это только слово, которое часто оказывается в руках у демонов нашей внутренней глубины. В такие моменты я часто сомневаюсь в привитой любви и вспоминаю процесс становления искренней. Ведь процесс очень важен! Вадим улыбается. Он понимает меня потому, что в 1996 году вернулся из Афганистана на новой машине, которую сразу пидорил своей бабушке. Я один раз вышел из подъезда, смотрю - девушка лежит мёртвая. Потрогал, пошел дальше.

C тех пор, с того самого утра в ленинском округе, малое изменилось. Желание вдохнуть этот отравленный воздух до сих пор, как мёртвый изнемождённый кит бьётся против ветра, по склону травмирующих неудач. Из люков вылезают люди, они улыбаются, но не смотрят в глаза и кажется, что они мёртвые.

Встречая их по-отдельности, в метро и в парках, я часто замечал их мёртвые глаза. Вадим хвалил меня и объяснил, что это единственный способ, который позволяет взглянуть на лицо современного мира, выложенное в мозаике лиц этих людей. Единственное, что исключает покойническую гримасу на лица каждого, это присутствие диалога и мирроринга эгоистических попыток понравиться.

Но мы, к счастью, понимаем, что это замкнутый круг. И среди богатых дорогих одежд прохожих, пробиваемся в этот зимний холод к исполину действительности, справедливости и правды. Вадим идёт за мной медленно и держит за руку. Вскоре, мы оказываемся на маленькой полянке, окруженной забором и стволами юных берёзок. Их кожа прекрасна и даёшься диву, как нечто столь похожее на девушку, может стоять в регионе охлаждаемом прохожими трупами.

Я скажу вам: мне кажется, что они боятся. Одна из них, тонкая берёзка надломилась. Она до сих пор в контакте с корнем, но больше не танцует с ветром, не скрипит. Она свалилась на плечи могучего дуба и плачет берёзовым соком. Ей больно, из неё медленно проистекает кровь и следы перелома похожи на то, как выглядела бы моя травма, если я бы мог вырезать её из дерева.

В том самом месте перелома, она лишена своей оболочки. Лишена защиты от холода, и когда наступит зима, живительные соки земли превратят её жилы в лёд, убивая тем самым шелестящую крону, быстрее, чем всех остальных. Она засохнет и почернеет, и за всем этим будет наблюдать дуб, медленно влюбляющийся в её беззащитность и слабость. Я понимаю его, ведь точно так же у меня на руках умирает Вадим.

В восемдесят седьмом, он получил ушиб, убегая от осколочной гранаты. На следующий день ушиб оказался переломом, который через несколько дней неправильно сросся, навсегда оставив моего друга калекой. Как это произошло он не мог сказать, но правительство, почувствовавшее вину выделело ему машину. Новую двухдверную ниву 4х4. У неё был довольно мощный двигатель для отечественного автопрома, мягкие сидения на огромных пружинах и приятно ложащийся в руки руль, который я так любил крутить играя в таксиста.

Сейчас Вадим умирает. Многие уверены в том, что это не травма, а медленный яд войны — вина за убитое. Убитое не из дула АК, а убитое в самом себе картинами жестокости и трагедии. Личность не существует в человеке, который отказался от своей человечности и служит ему лишь горьким напоминанием о том, что он тоже был ребёнком, таким как я.

Вадим напоминает мне об этом, объясняя нашу ласковую дружбу. Он говорит, что я соединяю его с тем временем, когда его свежая голова так ловко ваялась, не только позором смерти нашего государства, но и простыми добрыми картинами родной природы. Как эта берёзка перед нами. Чем она не русская женщина? Чем она не тянется к свету, из холодной почвы мрака. Чем она не делится новостями с сельской подругой ивой, склонившейся над ручейком, оплакивая любимого. Теперь в этот ручей сваливают отбросы. Вот и вся жалость человеческая к природе. "Никакой жалости", говорит Вадим. И я кивая его поддерживаю.

Бабушка Вадима сигналит и мы спешим к нашей Ниве. Потухшие фары и остывший мотор дают о себе знать как только поворачивается ключ и из выхлопной трубы вырывается строгий хриплый голос техники. Мы срываемся с места и через пол часа будем в Москве. Но Вадим признался, что осталось не больше трёх дней. Что может быть сегодня, а то и завтра мне придётся набрать 03 и взявшись за руки мы будем ждать скорую, которая пробиваясь сквозь пробки увезёт к его последней кровати, последнему дыханию. Его глаза краснеют от болезненной мысли о скором исходе.

Вадим как убитое в Афганистане умирает сегодня. Как берёза умрёт завтра — через десять лет. Как я частично погибает держа его за руку. Он глазами глядит, а я сквозь ни внимаю четыре. Резвая смерть приближает конец, сегодня она особенно яркость. Деревья ломаются и умирают. Вадим тоже умирает, а я буду жить. Вадим умер сегодня, а я буду жить. Я умру. Вадим умирает, но живёт в памяти людей больницы. Они умрут через две недели, когда не будет электричества. Я отключу электричество, заранее саботируя генератора. Меня будут искать на милицейских нивах. Я буду гладить руль убегая. Получив огнестрельное ранение я вырвать крови. Много крови в салоне и на сидениях. Я дышу, смотря на лампу в салоне. Значит дверь не закрывает зачем. Сегодня смотрю и не дышу, но вдруг лучше. Еду к нашей бабушке. Она встречает меня на пороге. Резкий отказ, трель сапог с первого. Меня кладут на пол, хватают. Кладут на пол и убивают. Мне больно. Человек в синей форме снимает шапку и вытерает руки. Я ему завидую. Он может смыть кровь с рук, оне не знает, что я убил Вадима. Но мы скоро увидимся и я всё объясню.